Я вновь на Земле

                                          Мойшa Хайлис

                                           1930 - 2003

*  * *

Когда вас известят о том,

Что будто умер я, - не верьте.

Со смертью встречусь я когда-нибудь потом,

Теперь – не время.

И если даже в тяжкий миг,

Вы сами всё увидите, - не верьте,

Я просто-напросто покину этот мир,

Уйду на время.

И сколько похожу в иных мирах, -

Гадать заранее об этом вредно,

Но я вернусь, и это будет не мираж,

Поверьте.

Вернусь опять мальчишкой озорным,

Меня узнаете по крику, по глазам, по весу,

Младенца назовёте именем моим, -

Я снова буду жить, поверьте.

 

Просьба

 

Трубите в трубы, лабухи,

И в барабаны бейте,

Когтите пальцы в клавиши,

Целуйте свои флейты,

Привычки бросив чванные,

Чтоб каждый в пляс пустился, -

Сегодня я отчаянно

И навсегда влюбился.

 

                          Сороки, 1950 г.

 

Наставление

 

О друг мой, юный пионер,

Бери с меня во всём пример:

Учись, работай, и тогда

Героем станешь без труда;

Года учения пройдут,

Заочный кончишь институт,

На сердце станет так тепло,

Когда вручат тебе диплом.

Работать будешь в трёх местах

За деньги, совесть и за страх.

Наступит твой черёд, поверь,

И скажешь ты, как я теперь:

О друг мой, юный пионер,

Бери с меня во всём пример:

С трудом я с детских лет знаком

И до сих пор живу с трудом.

                                    Сороки, 1953 г.

 

Подражание Р. Бернсу

 

В Сороках парень был рождён,

Но день, когда родился он,

В календари не занесён, -

Кому был нужен Мойша?

 

Его двухлетний брат Гедаль

Смотрел в заснеженную даль,

А по Днестру скользил февраль,

Когда родился Мойша.

 

У бедной матери моей

Уж было трое сыновей,

Но, видно, мало было ей –

И вот родился Мойша.

 

Забыло радио тех лет,

Забыли ворохи газет

Оповестить весь белый свет,

Что-де родился Мойша.

 

Но шла молва из дома в дом

Обычным дедовским путём,

И вскоре знали все кругом,

Что вот родился Мойша.

 

Шли сорочане без конца,

Чтобы поздравить мать, отца

С рожденьем сына-молодца:

Герой ваш этот Мойша.

 

Им с благодарностью большой

Кивала мама головой,

Запрятав кукиш за спиной,

Чтобы не сглазить Мойшу.

 

И то сказать, и так сказать,

Тревожилась недаром мать:

Ребёнок сделан был на ять,

Да вы ж знакомы с Мойшей.

 

О, что за дивные глаза,

Что за головка, что за зад,

И главное – что за, за, за,

За… нос украсил Мойшу!

 

Отец шутил в кругу друзей:

Чтоб сын достойный был еврей

И славился, как Моисей,

Пускай зовётся Мойша.

 

Откуда ж было знать тогда

Про наши славные года,

Когда, глупея от стыда,

Сын бросит имя Мойша.

 

Но имя Михаила взяв

И память прошлого поправ,

Он не добился лишних прав,

Он был, как прежде, Мойша.

 

Теперь он имя Михаил

Опять на Мойшу заменил

И за границу поспешил.

Куда ж ты едешь, Мойша?

 

                               Сороки 1960 г. – Рим 1979 г.

 

О наследственности**

 

В чём виноваты мы? Запутанный клубок.

Да, в каждом есть порок, и не один порок.

Но если наша суть – лишь генов сочетанье,

И, значит, всё начертано заранее,

Никто не виноват – один лишь рок.

Привычек и страстей наследственная сила

По кругу нас несёт и никуда за круг.

Трагедии Софокла и Эсхила

Зловещим светом озарились вдруг.

О грозный признак предопределенья,

 Расплату мы несём за поколенья,

Давно ушедшие, за их разврат,

За то, что жили сумрачно и скупо,

Карабкались, цепляясь за уступы, -

Цепляемся и мы, никто не виноват.

 

Телефон

 

Сегодня трубка телефонная

Мне окончательно постыла,

Но, словно по уши влюблённая,

Она всё льнёт ко мне бесстыдно.

Довольно. Я иду ва-банк.

Глотаю жёлтых цифр таблетки

И телефонный барабан

Верчу, как колесо рулетки.

Боюсь, что ставок больше нет.

Но под пятой азартной власти

На кон, как банковский билет,

Кидаю напоследок счастье.

Гадаю, пан или пропал…

Всё кончено. Я проиграл.

Страшнее, чем потеря друга,

Молчанье телефонных трубок.

Не слышен голос моих грёз,

Моей невысказанной муки,

Моих невыплаканных слёз,

Моей невыдуманной музы.

Молчанье. Только на куски

Его крошат гудки, гудки.

 

*  * *

Я шел к тебе с таким большим трудом,

Как будто я карабкался на горы.

И, наконец, добрался в Божий дом,

Который называют синагогой.

Там дух седой далёкой старины,

Её язык, молитвенные песни.

Поклоны бьют Израиля сыны,

Пружинятся закрученные пейсы.

Я в детстве это видел сотни раз,

Но взрослым став, подыгрывая веку,

Я жил, другому богу поклонясь,

Сменив обряды, и язык, и веру.

 

Сомнения

 

Что хуже: сон или бессонница?

Что лучше: отдых или труд?

Кто хуже: честный иль бессовестный?

Кто лучше: храбрый или трус?

Что хуже: вера иль неверие,

Быть сытым или голодать?

Бродить в тайге или по прерии,

Жить в селах или городах?

Что лучше: ливень или засуха,

Иметь потомство или нет,

Без мужа жить или быть замужем,

Быть видным или без примет?

Что лучше: смерть или бессмертие,

Непротивленье или месть,

Жестокость или милосердие

Безмолвие или протест?

Благословенье иль анафема,

Умеренность иль кутежи,

Всевластие или анархия,

Покорность или мятежи?

Доверие иль подозрения,

Тюрьма навек или расстрел?

Меня грызут, грызут сомнения

И странно, что ещё и цел.

 

Лилечка

 (Это мне и точно обо мне – Л.Х.)

 

Ты любишь всё, что необычно,

Загадочно и даже то,

Что безусловно фантастично,

Чему не веришь ни за что.

Была ещё ты в детстве рада,

Набивши хлебом полный рот,

Что Ливерпульское микадо

Глотаешь, а не бутерброд.

Так “Юности” наперекор

С её развязностью газетной

Любим тобою беззаветно

“Старик Хоттабыч” до сих пор.

 

Герман

 

К рассвету свечи

Не догорят.

Он карты мечет

Всю ночь подряд.

Графини гневно

Плывут глаза.

Вновь ставит Герман

Всё на туза.

Он ждёт упрямо

Удачи миг.

Убьёт он даму!

Да, даму пик!

Что миг? Пружина –

Всё, всё на кон!

Быть одержимым –

Один закон.

Но шепот, речи,

Ты болен, брат.

В бокалах свечи,

Дробясь, горят.

 

Болдино**

 

Не вспомнят, ни о чём не спросят,

Сам по себе и весь в себе,

Уйду я в Болдинскую осень,

В забытой поселюсь избе.

Овраги, глинистые склоны,

А на заставах дым и чад.

Там санитарные кордоны,

Они не выпустят назад.

И приобщённый к жизни новой,

В безмолвьи клёна своего

Не загрущу о Гончаровой,

Не пожелаю ничего.

И только эхо отвечает

На крик, что вырвался в ночи.

Но есть одно – предначертанье.

Перечеркни и вновь начни.

 

Державин**

 

Победоносные походы,

И фейерверки, и ура

И снова оды, оды, оды

Рекой текут из-под пера.

Так пой же, северный Гораций

Своих сиятельных господ.

Фелица ждёт иллюминаций

И песнопений новых ждёт.

Взят Измаил, и пал Очаков,

И Таврия покорена,

И Польшу в грязь сапог впечатал.

Разделена, разделена.

А от Москвы до Петербурга,

От Петербурга до Москвы

Плетётся нищенка понуро

И не подымет головы.

О блеск Потёмкинской деревни

И мора чёрные следы.

А ты, поэт, ты пой “царевне

Киргиз-Кайсацкия орды”.*

Но нет, есть миг святого бунта,

Когда рождается пророк,

Когда дремавшая подспудно

Всей силой хлынет ярость строк.

И что тогда кивок вельможи,

Обеды, ленты, парики,

Когда сдержать уже не можешь

Литой и горестной строки,

И встанешь, и вздохнёшь всей грудью

И навека раздастся стих

“Восстал всевышний бог и судит

Земных богов во сонме их”.

А завтра всё пойдёт, как было:

Обедов блеск и спесь вельмож.

Служебных дел поток унылый,

Салонов приторная ложь.

 

* Цитата из оды “Фелица”, в которой Державин воспевает Екатерину 11 “богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды”.  (Сама я про эти “орды” если и знала, то давно и напрочь забыла, спасибо Михаилу Хазину, разгадавшему злосчастную строчку по телефону – Л.Х.)