Я вновь на Земле

Мамаев Курган**

 

А дальше не было земли,

А дальше не было дорог,

Лишь груды выжженных домов

Да исступлённость берегов,

Да степь свинцовая вдали –

За Волгой не было земли.

 

И вот для жизни на земле,

Чтобы она смогла придти сюда,

Чтоб изваяньем на скале

Напомнить нам, что есть беда

И вспышки зла, и вне, и в нас,

И рукопашная в душе,

И что порой себе приказ

Даёшь стоять на рубеже

И сознаёшь среди зимы

Отброшенность самим собой,

И дальше нет уже земли,

И здесь Курган Мамаев твой.

 

*  *  *

 

То о тебе твердят: помешанный,

Всю жизнь до дна развороши.

Будь проклята уравновешенность,

Уравновешенность души.

Когда всё гладко, всё причёсано,

Размерено наверняка,

И не терзаешься вопросами,

И не гнетёт порой тоска,

День с физзарядки, как положено,

В семье, на службе – в норме всё,

Пустопорожнее и ложное

Спокойно сквозь года несёшь.

Когда понятия не смешаны,

И цель, и средства хороши.

Будь проклята уравновешенность,

Уравновешенность души.

 

*  *  *

Годы, годы… Календарные листы…

Горе ли, радость – рядом я и ты.

По вискам крадутся солнечные блики,

И ресницы наши серебром облиты.

Дай мне руку. Вспомним первый луч.

Первый взгляд, сработавший, как ключ.

Ключ к такому – дорогому сердцу,

Дай мне руку и на жизнь не сетуй.

Годы, годы…Календарные листы…

Горечь гневных слов забудем и простим.

Нам теперь, как после первой встречи,

Упрекать, винить друг друга не в чем.

Годы, годы нас не могут изменить…

Ну причём тут эта вот седая нить?

Это всё зеркал насмешка злая.

Ты в моих глазах, как прежде, молодая.

Это зеркала бесстыдно лгут в глаза.

Ты такая же, как сорок лет назад.

*  *  *

Люблю тебя, и всё ж не без причин

Который год бывает трудно вместе нам.

По пустякам мы ссоримся, кричим,

И наши чувства обрастают плесенью.

Который год, и всё не без причин.

Но стоит лишь на время разлучиться,

И никну весь я, как там ни мудри,

И ночью смутный страх ко мне стучится,

И грусть меня взрывает изнутри,

Я никну весь, лишь стоит разлучиться.

И я хожу, брожу, как в жутком сне.

Мне всюду шепот слышится: попался?

*  *  *

Владимир Владимирович, разрешите представиться… впрочем,

Зачем нарушать природный скромности культ.

Моей фамилии место в презренной прозе.

Красиво ли в рифмы такому лезть пустяку?

Семидесятые годы в космической выси

Виднелись Вам сквозь облачность Ваших небес.

Разрублено время – грянул загадочный выстрел.

И вот Вы сами себе Мартынов и Дантес.

Вы, вроде них, удар на себя обрушив,

Целили точно в сердце, а не в плечо.

Вы вроде них, слепое чьё-то оружие,

И до сих пор никто не знает, чьё.

Вы помните, верно, свои последние строки:

В смерти моей прошу никого не винить.

Но так не бывает. Это кто-то подстроил,

Что собственноручно Вы оборвали нить.

И пусть хоть сто лет копают неустанно,

Как археологи в заброшенном мёртвом буре,

Нам не откроют самоубийства тайну

Ни Знатоки, не славный папаша Мегрэ.

Владимир Владимирович, разрешите представиться… впрочем,

Удобно ли будет себя выставлять напоказ?

К Вам у меня накопилась куча вопросов,

Давайте где-нибудь мы присядем пока.

 

*  *  *

 

Я вновь на Земле, и вновь одиночества

Меня сжимают тиски.

Противно, когда человек приносится

В жертву богине тоски

Года меня сближают с развязкою.

Месяц ещё, день или час.

В моих глазах луна марсианская,

Тусклая, как свеча.

О Аэлита, сегодня прощанье.

Ты помнишь, я пел тебе про счастье?

Открой мне опять, Аэлита,

Страниы поющих книг.

Пусть Тумы угаснувшей лира

Тихонько приблизится к ним.

И книги блаженством напевным

Наполнят последний мой миг.

Проверим на мне, на первом,

Волшебное действие книг.

И сочные звуки вольются

В усталые вены мои

Взрывной волной революций,

Органным призывом молитв.

И я оживу, и снова,

Как в давние времена,

Сухой марсианской весною

Ты нежно обнимешь меня.

И ты исполнишь свой танец,

Забытых прабабушек дар,

Пред тем, как женой мне станешь

На время, на миг, навсегда.

Открой мне опять, Аэлита,

Поющие книги твои,

В пещерной мгле лабиринта

Незримую дверь отвори.

И мёртвая хватка Тускуба

Теперь уж нам не страшна…

Но я всё один, я тоскую,

И песня твоя не слышна.

 

Дон Кихот

 

На днях я встретил Дон-Кихота

В одном приветливом селе.

Мальчишек стая звонким хором

Ему кричала что-то вслед.

Он шел размашисто, поспешно,

Высокий, бледный, как свеча, -

И был без шлема, без доспехов,

Без Россинанта и меча, -

Без всем известных атрибутов,

Которыми себе стяжал

Он славу чудака, как будто

Сбежавшего из Костюжан.*

За ним мальчишкам не угнаться,

Он словно в новые миры,

Взнуздав “Летучего Голландца”,

Плывёт сквозь рой летучих рыб.

Привет тебе, великий рыцарь,

Тебя узнал я без труда.

Теперь твоим врагам не скрыться.

Вперёд! На бой! Зовёт труба.

Я знаю: там, где ты, опасно;

И пусть я струшу раз-другой, -

Возьми меня, как Санчу Пансо,

Оруженосцем и слугой.

Я буду мыть тебе посуду,

Таскать провизию в узлах,

Я быть хочу с тобой повсюду,

Где драться станешь против зла.

Тут Дон-Кихот остановился

И молвил, тело накреня:

- Прошу прощения, но, видно,

Вы с кем-то спутали меня.

 

  *предместье Кишинёва, в котором находился известный на всём Юге дом умалишенных

 

*  *  *

Старый бог, всесильный Крон плачет-заливается,

Только поздно. Старый хрен зря теперь старается.

(Только очень поздно он в том, что сделал, кается.)

Он украл у нас года, годы нашей юности

И не помнит сам, куда спрятал их по глупости.

Он проплакал все глаза, роясь в толстой книжице.

Я ему бы подсказал, но боюсь, обидится.

У него плохой учёт, записи небрежные,

Где он ищет, старый чёрт, наши годы прежние.

Не в Сорокской ли глуши, действуя губительски,

Нас двух лучших лет лишил институт учительский.

Глупой злобой не горя, мы запомним надолго

Годы, что пропали зря смолоду в Сенатовках*.

Позже тоже старый Крон нас не очень миловал.

Сколько хожено пешком из Сорок в Цепилово*.

Мы с годами устаём, вспоминаем в очередь

Школу, что с продлённым днём, с жизнью укороченной.

Нам сопутствовал успех, и грешно печалиться,

Возглавлял жестяный цех, правда, не начальником.

Годы, годы, двадцать пять – пройдены и брошены.

Я заставлю Крона дать справку нам хорошую.

Но украл он наших лет, пряча, что воровано,

Всё, что наше, на земле старикам даровано.

Нам по двадцать было – пусть стали мы богаче.

Нам за сорок – к чёрту грусть, будем жить иначе.

 

* Молдавские деревни, в которых родители отрабатывали дипломы, оставляя на время уроков грудного ребёнка (меня) орать в своё (и особенно соседям) удовольствие в корыте, служившем мне колыбелью, платили-то учителям от щедрот. До сих пор люблю одиночество.

 

* * *

Когда под кулаками жизни

Душа в крови лежит подчас,

И слёзы скупо, по-мужицки

Текут невесело из глаз,

Когда угрюмо и устало

С работы медленно идёшь,

И хлещет неприятель старый,

Как кнут, тугой, осенний дождь,

Когда начальственной заботой

Ты обойдён и раз, и пять,

И хочешь вспомнить вслед за богом

И бабушку, и душу-мать,

Когда всего першит от дыма,

Когда и майка тяжела,

О, как тогда необходимо

Твоё участие, жена!

Оно, как золушка, забито

Глядит на стих издалека.

Оно поэтами забыто

На дымной кухне языка.

На бал стихов спешат явиться

Его синонимы-сестрицы.

В свидетели зову статистику,

Которая открыть должна,

Как на суде, простую истину,

Что слово-золушка – “жена”!

“Жена” – звучало иронически,

“Жена – для фельетонных нужд.

Нет, нет! На шумный бал лирический

Никак нельзя пускать жену!

Пускай жена, всегда в заботах,

Живёт, ну, скажем, в анекдотах”.

В процессе мысли напряжённом,

Когда вынашивают стих,

Поэты изменяют “женам”,

Синонимом лаская их.

 

Стихи “больничные”

 

Не по блату, не за плату –

Просто так сочли за честь

Поместить меня в палату

Номер шесть.

 

*  *  *

 

Лежу я в больнице,

Прикованный к койке.

Мне днём ничего себе:

Тихо, спокойно,

Но ночь лишь наступит –

Увы и ахти мне!

В соседи храпун мне

Попался активный.

Всю ночь напролёт

Он храпит неустанно,

Подобно глушителям

Западных станций.

И свист, и шипенье

В пространство несутся.

Не сплю я уж скоро

Четвертые сутки.

С транзистором сладить

Легко и несложно.

Соседа же выключить

Мне невозможно.

Конечно, я б мог

Задушить его живо,

Но врач приказал мне

Лежать недвижимо.

И что тут придумать,

Что делать, не знаю,

Но жить не могу ведь

Так долго без сна я.

Элениум в рот,

Демидрол в ягодицу –

Я пробовал всё –

Ничего не годится.

Снотворного б что ли

Покрепче мне дали,

Пускай даже будет

Цианистый калий.

Я б всё это выпил

Охотно и храбро,

Чтоб только не слышать

Всесильного храпа.

 

*  *  *

Потеряли счёт больничным дням,

А за окном полмира,

Забросив и забыв меня,

Бежит куда-то мимо.

Шуршат по улице Димо

Зилы, газоны, (краны?),

А на пригорке цепь домов

Выращивают краны.

 

*  *  *

Гляжу на Олимп – гора, как гора,

В облачном уборе.

Всего и заслуг, что на ней, говорят,

Жили когда-то боги.

И жил промеж богов, промеж тех

Титан по имени Прометей.

И правили миром они с высоты,

В славе и власти по горло,

Дарили любимцам чины и посты,

Ордена и погоны.

Стоял сообразно с уставом небес

Над ними над всеми лично Зевес.

Им были доступны все блага земли,

Всё, что угодно, - заказывай.

И жить на Олимпе они бы могли,

Как у Христа за пазухой.

Но вот Прометей – чудак такой –

Нарушил им весь Олимпийский покой.

В те годы внизу жили в чёрной нужде

полные зла и отваги,

Дарившие миру рабов и вождей

Богоподобные твари.

Им сверху сулили на всех языках

Огромное счастье в грядущих веках.

Им пели одну и ту же песнь:

“Труд – это дело чести”

И “кто не работает, то не ест”,

Даже имея челюсти.

Но были однако же трутни средь них,

Что пили и жрали за семерых.

Глупея от гимнов и патоки слов,

Веря в близость райизма,

Был с детства каждый всегда готов

На чудеса героизма.

Работали люди до боли в груди

В надежде на то, что их ждёт впереди.

Пока же за их титанический труд

Боги платили нещедро.

Ну угол-другой посуше дадут

В кооперативной пещере.

Но люди, как в самом начале начал,

От скуки и страха тряслись по ночам.

 

*  *  *

 

А там, наверху, за приёмом приём,

Танцы, турниры, игры.

И надо же, чтобы при этом при всём

Скуки царило иго.

Властители неба, воды и земли

Спасались от скуки, где как могли.

Амброзию ели, пили нектар

Или иное зелье.

Случалось бессмертным верхам иногда

Спускаться (с неба) на землю.

Тузы всех отличий от пик до червей

Любили объятья земных дочерей.

И лично сам Эрот им помогал,

Гнал на любовные тропы.

Так Зевс даже раз превратился в быка,

Чтоб покорить Европу.

Чего тебе только в башку не взбредёт,

Когда ты хозяин, к тому ж сумасброд!

Он ей напевал, похабно мыча:

“Детка, не надо печалиться”.

И таяла детка на мощных плечах

В ласке мычанья бычачьего.

Кто это поймёт? Гадай, не гадай –

Наверно, ей нравился этот бугай.

 

*  *  *

Так хочется верить, что ты не дурак,

И что тебя не обманут,

И хочешь не хочешь, орёшь “Ура”

Зевсу и Зевсому клану.

И всех призываешь: давайте, друзья,

Работать, как надо: ведь это не зря.

 

* *  *

Я не бывал в Гренобле и Стокгольме,

Хоть я болельщик яростный и злой.

Привязан я служебною уздой,

Но я люблю хоккей! Уж не с того ль мне

Так ненавистен пыльный летний зной!

И вот у телевизора

(Уже губа в крови)

Кричу в экран неистово:

Давай! Дружней! Дави!

Молю, как попрошайка,

Хотя утроен счёт:

Ещё, ребята, шайбу,

Хотя б одну ещё

Шай-бу!

Шай-бу!

Шай-бу!