Я вновь на Земле

 2. Встреча с Олу.

 

В это время справа от него раздался мужской голос:

– Ты же серьёзный человек, Волу, и вдруг ты принимаешь реальность за сновидение? Разве ты не видишь, что это самая настоящая явь?

Он повернул голову направо и увидел мужчину, сидевшего на краю скамьи. Как он попал сюда? Готов поклясться, что перед тем, как я сел на скамью, я оглянулся. Никого ж здесь не было. И вот на тебе. Собеседничек объявился да ещё, похоже, из наглых. Сразу на ты. Придётся поплестись домой, терпеть не могу таких людей. Даже во сне. Впрочем, зачем же обязательно домой? Я могу избавиться от него другим способом. Это мой сон, тут я властелин, что захочу, то так и исполнится.

И, бросив надменно-весёлый взгляд на внезапно появившееся новое действующее лицо, он взмыл в воздух. Город уменьшился в размерах, улицы стали похожи на линии, нарисованные на карте, а скамейка совсем исчезла из виду. Чувство свободы, чувство, что он сам себе полный хозяин, настолько переполнило и обрадовало его, что он громко расхохотался, но вдруг увидел того, от кого ему хотелось избавиться, рядом с собой. Тот, как ни в чём не бывало, парил в воздухе. Ещё не успев даже понять, каким образом этот нахал очутился здесь, в вышине, он мысленно приказал себе оказаться немедленно под водой, и тут же его приказ исполнился, но, увы! – вместе с ним на глубине реки оказался и этот навязчивый тип.

– Да ладно тебе ерепениться, – бросил тот, пошлёпывая проплывавших мимо рыб по их трепетавшим жабрам, – ты же, дорогой мой Волу, оказался на автобусной остановке и вообще попал сюда из дому вовсе не во сне, а наяву, и всё это благодаря мне.

– Минуточку, одну минуточку! Кто вы такой, почему вы со мной на ты и почему вы зовёте меня Волу? Меня зовут...

– Да знаю, знаю я, как тебя зовут, вернее, как тебя звали. Но сейчас это всё в прошлом, забудь и разотри. А в настоящем ты Волу и в будущем ты тоже будешь Волу. Запомни это. 

– Ничего не понимаю, почему Волу? Я – Вадим, Вадим Осипович, если угодно, правда, здесь никто по отчеству не зовёт друг друга, но Волу!

–  Да, ты – Вадим , но ты – бывший Вадим. Отныне твоё имя будет Волу. 

– Ещё вам осталось добавить, кто вы такой и почему вы мне говорите “ты”, – раздражённо бросил Вадим.

– Это довольно просто. Я – посланец неба. Я получил приказ отправиться на Землю за очередным кандидатом. Меня зовут Олу.

Вадим усмехнулся:

– Очень славно. Вы – Олу, а я, стало быть – Волу. Ужасно оригинально, знаете ли. Олу и Волу. Не хуже, чем Гог и Магог, Пат и Паташон, Штепсель и Тарапунька. Олу и Волу. Н-да. Очень весело. Вам нельзя отказать в изобретательности. Но это ничуть не объясняет, почему вы со мной на ты, и вообще, что вам от меня нужно, почему вы меня преследуете и, главное, как вам это удаётся? 

– Повторяю, я – посланец неба, я прибыл сюда по случаю кончины одного нашего общего знакомого, – ехидно ответил Олу, – а обращаюсь к тебе на “ты”, потому что там, откуда я пришёл, так принято. Там все говорят друг другу “ты”. А удаётся мне всё это, т.е. “угоняться” за тобой тоже просто. Здесь, дорогой мой Волу, я хозяин, а не ты. Я всё могу сделать. Конечно, и ты научишься этому, но тебе придётся долго учиться.

Объяснение Олу не понравилось. Да и весь он, этот самый Олу, был какой-то не такой, не очень симпатичный, что ли. Хм, ишь ты, как иногда обернётся во сне. Посланец неба! Это ж надо такому сочиниться! Точь-в-точь, как в бульварных фильмах, в которых умершие живут после смерти, наблюдают за собственными похоронами, движутся сквозь какой-то тёмный туннель (а в конце туннеля – ну, ещё бы – светится манящее что-то, вроде звёздочки), радуются ожиданию чего-то хорошего, и вообще во многом ведут себя, подобно обыкновенным живым людям. Значит, посланец неба, за кандидатом прибыл. А кандидат-то кто? Неужели я? Это забавно! Говорит, наш с ним общий знакомый. Ну, в этом мы сейчас разберёмся. Вдруг Вадим весело улыбнулся. Как же это мне раньше-то в голову не пришло? Он говорит, что он посланец неба. Нет, уважаемый, для меня вы не посланец неба, а посланец царя небесного. И имя ваше для меня не Олу, а Олух, Олух царя небесного. Так и запишите. Так я и звать вас стану. Про себя, конечно. А то ещё чего доброго обидитесь и весь сон пропадёт. А сон-то выдался, кажись, на славу. Жаль будет проснуться. А то, что вы твердите, будто это не сон, а явь, то можете об этом бабушке своей рассказать, если она у вас есть, конечно.

Находиться дальше под водой надоело, и Вадим с каким-то радостным детским визгом выскочил из реки и, словно ракета, устремился в небо. 

– Чего зубы скалишь, понравилось что-то? – недоверчиво спросил Олу, как только догнал Вадима. 

– Ещё как! Мне ещё никогда раньше в жизни ничего такого не снилось.

– Вот Балда, – в сердцах произнёс Олу, – сколько раз тебе повторять надо? Это не сон. Это самая настоящая явь.

– А вы докажите, а? Чем докажете?

– Ну, хорошо, если тебе так хочется, то, пожалуйста, – процедил посланец, – сейчас я сделаю так, что ты не сможешь больше летать и начнёшь падать, как камень. Хочешь этого?

– Сделайте одолжение, – задорно ответил Вадим, – мне очень любопытно будет видеть или, вернее, ощутить, как это падается во сне.

– Хорошо, дело твоё, раз тебе так уж хочется, то пусть так и произойдёт – падай!

И тут Вадим стал падать вниз стремительно и неудержимо. Сначала ему было весело, но по мере того, как земля, огромная, тяжёлая, твёрдая, непробиваемая, стала надвигаться на него снизу вверх, он вдруг ощутил чувство неуёмного страха – ещё секунда-другая и он грохнется об землю и от него только мокрое место останется. И, совершенно забыв, что это сон, против собственной воли, Вадим заорал, что было сил:

– Всё! Хватит! Остановите это! Я верю, верю, что это не сон!

Падение тут же прекратилось, и оба они, и Олу, и Вадим спокойно приземлились у автобусной остановки и уселись на скамью.

После только что пережитого страха этот Олу, этот непрошенный гость, невольно стал  видеться Вадиму в ином свете. Вот он сидит и спокойно наблюдает за мной, за мной, который, несмотря на то, что секунду назад, находясь под страхом неминуемой гибели, проявил вполне объяснимое малодушие и орал о помощи, – а теперь, сидя в полной безопасности, забыл, что кричал: “Я верю, верю, что это не сон!” Теперь, когда прямая угроза прошла, старые сомнения опять готовы взять верх и Вадиму снова никак не удавалось справиться со своим недоверием. Казалось бы, чего ещё добиваться, ведь этот Олух, на деле показал ему, кто хозяин положения. И всё же две вещи не давали ему покоя.

Во-первых, почему, падая, Вадим не ощущал сопротивления воздуха. Когда едешь в открытой машине, то даже при скорости в 45 миль в час чувствуешь довольно сильный ветер в лицо. А тут, после примерно пяти секунд падения, его скорость должна была быть минимум 100 миль в час. Это почище самого сильного урагана. Но он ничего не ощутил.

Во-вторых, если мгновенно остановить такое быстрое движение, то и об землю не надо ударяться, можно и без этого погибнуть. Мой вес – 90 кг. Правда, за время болезни я несколько похудел. Допустим, на 10 кг. Значит, я, 80-килограммовое тело, летя со скоростью 100 миль в час, т.е. 180 км/час, обладаю кинетической энергией, равной 150 тысяч джоулей. Энергия, как известно, не возникает из ничего и не превращается в ничто. Она неуничтожима. Она лишь переходит из одного состояния в другое. Допустим, Олу удалось остановить мое падение за одну секунду. После этого моя кинетическая энергия стала равна нулю, эти 150000 джоулей, исчезли. Но это невозможно. Это противоречит самому фундаментальному закону природы – закону сохранения энергии. Моя энергия, энергия движения, не могла исчезнуть, а должна была перейти в другой вид энергии. В какой же? Ответ на этот вопрос известен каждому школьнику. Она превратилась в тепловую энергию. 150000 джоулей в секунду – это мощность в 150000 ватт, или 150 киловатт, это так много, что мое бренное тело испарилось бы в миг. А я вот сижу здесь и хоть бы хны.

Несомненно, что либо это всё мне снится, либо это иллюзия, гипноз какой-то, хотя он и утверждает, что это явь.

Вадим снова посмотрел на Олу. Тот, казалось, отлично понимал, о чём думает Вадим, или Волу, как он его упорно называл, но молчал.

В это время на улице появились первые пешеходы. Сперва показались на тротуаре их длинные тени, потому что солнце недавно лишь встало. Двое мужчин и одна женщина. Они явно шли в их сторону. На автобус, конечно. Мужчины сели слева от Вадима. Они о чём-то говорили между собой, не обратив никакого внимания ни на Вадима, ни на Олу. Это было странно. Американцы – народ довольно вежливый и обычно здороваются в таких случаях. Ещё более странным было поведение женщины. Она не только не сказала принятого коротенького “Hi!”, но подойдя вплотную к Вадиму, медленно развернулась на 180 градусов и со всей тяжестью своего грузного тела плюхнулась прямо на него.

– Эй! – вскрикнул Вадим, – вы что, с ума сошли? Ослепли? Встаньте немедленно, мне довольно неприятно сидеть под вами!

Женщина не реагировала, хотя Вадим орал что было сил, путая русские и английские слова. Похоже было, что мужчины тоже ничего не видели и не слышали. Зато Олу! О, он хохотал и веселился, как ребёнок. Вадим бросил ему со злостью:

– Прекратите свой... смех (Вадим чуть не сказаль: идиотский смех, но сдержался) и лучше помогите мне, разве не видите, что ли, как мне тяжело, я же задыхаюсь!

– Ничего тебе не будет, – весело ответил Олу, – тому, кто уже задохнулся, ничего уже не угрожает.

– То есть, как задохнулся, почему задохнулся? – вскричал Вадим, – да помогите же мне, вы же вроде всё можете!

Олу между тем продолжал смеяться и не делал ничего, чтобы помочь несчастному.

Поняв, что от нового опекуна ждать помощи нечего, Вадим решил сам справиться со своей бедой. Он стал быстро толкать в спину эту беспардонную особу, но его усилия ни к чему не привели. Его руки легко проходили сквозь тело сидевшей на нём женщины, словно это были не руки, а рентгеновские лучи. Только тут он заметил, что не только руки, но и его бёдра, ноги, живот, словом, всё его тело напоминало все те же самые рентгеновские лучи. Эта женщина, оказывается, вовсе и не сидела на нём, а сидела прямо на скамейке, а он сам тоже вроде бы сидел на скамье, на том же самом месте, что и она, но при этом он как-то безболезненно пронизывал своим телом пространственный объём, который занимала сидевшая вместе с ним тётка. Это было настолько ошеломляющим открытием, что Вадим бросил беспомощный бзгляд на Олу, ища объяснения. Тот сказал: 

– Ну, вот что. Хватит бултыхаться. Пора поставить точки над i. Помнишь, я немного раньше заявил тебе, что я прибыл сюда, я имею в виду, на Землю, по случаю кончины одного нашего общего знакомого. Помнишь?

Вадим поморщился словно от боли и ответил, что, да, вроде бы он что-то такое помнит, но не может понять, при чём тут это и кто такой их этот общий знакомый.

– А вот при чём: этот наш общий знакомый – ты. Да, да, ты. Ты скончался как раз в тот самый момент, когда, устав от тяжёлых мыслей о смерти, о Декарте и прочей премудрости, взглянул на часы и закрыл глаза. Если ты обратил внимание, это было в шесть сорок пять утра. Сегодня. Понял? И это вовсе не сон. Это я привел тебя на эту скамью, – заверил его Олу.

– Невероятно, просто невероятно. Я умер и в то же время вроде бы как живой. А как же мне всё-таки выбраться отсюда, – спросил Вадим, показывая на женщину, с которой он всё ещё делил общее место в пространстве.

– Просто встань и отойди.

Вадим так и сделал. Поднявшись на ноги, он сделал шаг вперёд и повернулся лицом к сидевшим на скамье людям, которые ни сном, ни духом не знали и не ведали, что тут творится вокруг них. 

– Вообще-то, – сказал Олу, – я должен доставить тебя туда... ну, на небо, будем так называть это, но сначала тебя надо хорошенько подготовить.  Сейчас мы с тобой немного…

Вадим недоверчиво взглянул на Олу и на его протянутую руку, и тут он обнаружил ещё одну деталь, которую раньше либо не видел, либо просто не обращал на неё никакого внимания: оказывается Олу был совершенно гол. Т.е., ну ничегошеньки на нём не было. Что-то заставило Вадима взглянуть на себя самого, и ему стало нехорошо. Он тоже был полностью раздет. Сидел, в чём мать родила. И тут его поразило ещё одно: Олу, который с самого начала казался ему мужчиной, на самом деле им не был. Его тело было лишено известных мужских признаков.

Когда-то в молодые годы, проходя мимо витрин универмагов, в которых стояли манекены, одетые в самые модные по тем временам одежды, Вадим любил, особенно при людях, громко здороваться с обитателями витрин, после чего дурашливо отчитывал их:

– Ах, какие же вы невоспитанные ребята! Человек вам говорит “Здрасьте”, а вы ни звука в ответ. Настоящие болваны.

Однажды Вадим увидел, как работники торговли сдирали с них старые одежды и напяливали на них новые. На какое-то время он увидел их голые бежевые пластиковые тела, которых забыли снабдить мужскими половыми принадлежностями. Из-за экономии материалов, наверно. И вот теперь, глядя на Олу, Вадим увидел такое же пластиковое бежевое бесполое тело.

Что он сам тоже голый, это он уже знал, но неужели, думал он, и я стал таким же...таким же, тьфу, прах меня побери, забыл это слово, а-а-а, вспомнил, таким же скопцом, как этот самый Олу? Ему стоило больших усилий посмотреть ещё раз на себя самого. Долго-долго опускал он взгляд свой на то место, где должно было находиться его хозяйство. Для чего оно ему нужно было теперь, он, конечно, понятия не имел, но выглядеть, как Олу, было ужасно. Наконец, его взгляд добрался до... словом, куда надо, и он облегчённо вздохнул – у него всё было в порядке. И он тотчас же поступил, как в детстве, когда, накупавшись вдоволь голышом в Днестре, он бместе с ватагой ребят, не имевших плавок, выскакивал на берег и, прикрыв ладошками срамные места, подбегал быстро-быстро к своим штанишкам, чтобы поскорее натянуть их на мокрое тело.    

 

Подошёл автобус, сидевшие встали и вскоре уехали. На скамье стало пусто. На душе у Вадима тоже.

 

3. Прощание.

Итак, подумал он, вот это и есть кончина, жизнь моя ушла, и вместе с ней ушли все мои мечты, которым скорее всего так никогда и не суждено было сбыться, все мои страхи и надежды, все мои устремления и вожделения, больше мне никогда не придётся глядеть вслед красивым девушкам, делать женщинам ничего не значащие комплименты, играть в любимые игры, – но самое главное, мне так и не удасться узнать, что всё это значит, то, что мы называем миром, что за этим всем кроется, из чего всё это состоит и как оно всё работает. Да, приехали. Хорошо ещё, что боли прошли, уж очень тяжело мне было все эти последние дни.

Он обернулся к Олу. Посланец неба равнодушно смотрел на Вадима, казалось он не только не знает, но и не хочет знать, какие кошки скребут у того на душе. Помолчав, Вадим заметил:

– Одного не могу понять.

– Чего? – поинтересовался Олу.

– Если я умер, то каким образом происходит всё это? Т.е. то, что я могу видеть улицу, автобус, людей, вас вот в вашей так сказать форме, что мы можем беседовать, что я могу нюхать, вдыхать запах травы.

– А что тут такого удивительного? – произнёс Олу, и Вадиму было не совсем ясно, говорит тот всерьёз или шутя, – ведь так всегда было, об этом много написано в книгах разных, в газетах, журналах. На телевидении об этом то и дело говорят. Жизнь после смерти – это нормально и просто.

– Не знаю, как вам, но мне всё это не так уж нормально и далеко не просто. Вот вам первый пример: почему мы в состоянии видеть живых людей, слышать их речи, а они нас нет? Ведь здесь же явное нарушение законов физики.

– Глупости ты говоришь, никаких нарушений законов нет. И перестань, наконец, говорить мне “вы”. Приучайся к новому.

– Хорошо, я попробую. Так вот, о законах физики. Давай уточним. Что такое зрение? Не только любой глазной врач, но любой образованный человек скажет вам, т.е. тебе, что глаз – это оптический прибор, что через него проходят световые лучи, которые, преломляясь и собираясь в фокусе, воздействуют на нервные окончания и этим самым производят образ предмета, от которого они, эти лучи, пришли в наш глаз. Так это или не так? Ну, вот, ты согласен, что так. Далее. Преломление и фокусирование света возможно потому, что свет обладает волновыми свойствами. Так? Да, так. Поехали дальше. Слух – это по сути то же самое, но только в этом случае происходит взаимодействие воздушных, т.е. звуковых волн с человеческим ухом. Когда два человека говорят между собой, мало чтобы у одного из них ухо было нормальным, надо ещё, чтобы голосовые связки друго тоже функционировали хорошо.

– Да ты, оказывается, из породы профессоров! Такой же дотошный и скучный, как они все. Что ты мне бубнишь эту галиматью? Давай короче, ближе к делу.

– Хорошо. Так вот, возможно ли с точки зрения только что сказанного, чтобы я мог видеть тех людей, которые недавно сели в автобус, а они меня нет? Если они нормально шли по улице, видели друг друга, видели автобус, значит у них со зрением всё в порядке и, стало быть, нас они не могли видеть по совсем другой причине, а именно: мы для них абсолютно прозрачны, лучи света не спотыкаются о нас, не отражаются от нас, а свободно проходят насквозь. Так или не так?

– Ещё бы не так, конечно, так, – спокойно согласился Олу, – я сам хотел тебе всё это сказать, да у тебя понос слов. Тебе лечиться надо, знаешь, к чему обыкновенный понос можeт иногда привести? К обезвоживанию организма и к скорой легкой смерти. А тебе это уже совсем ни к чему, ты и так уже наш, – Олу был явно в духе и по-своему шутил, как мог.

– Но если они меня не могли видеть в силу того, что я прозрачен, то как же я мог видеть их? Тот факт, что я полностью прозрачен, говорит о том, что не только меня нельзя видеть, но и что я не в состоянии видеть чего либо. Ведь не только мои руки, ноги, плечи и моё пузо прозрачны, но также и мои глаза, это значит, что свет проходит через них, не преломляясь и не фокусируясь, и не может вызвать в моём прозрачном мозгу никаких образов внешнего мира. Другими словами, если я абсолютно прозрачен, то я по этой самой причине должен быть также абсолютно слепым. Между тем, я вижу. Вопрос: как? Какой у меня теперь орган зрения, как он работает? Точно так же обстоит дело со слухом. Эти люди меня не слышали не потому, что они вдруг полностью оглохли (они прекрасно слышали друг друга), а потому что мои голосовые связки не в состоянии были сдвинуть с места ни одной частички воздуха. Скажу тебе больше, уважаемый Олу, чем объяснить, что я легко пронизывал тело той женщины, а между тем сижу на этой скамье, словно я нормальный человек? По идее я должен был пронзить её насквозь, провалиться сквозь неё, да заодно не только сквозь эту злосчастную скамью, но и сквозь землю!

– Если будешь долго ещё разговаривать, то так оно и произойдёт. Провалишься, ещё как провалишься, в самые тартарары провалишься!

– Это куда же? Где они расположены эти самые тартарары?

– Не твоё дело. Закончим этот диспут и пойдём прощаться перед дорогой дальней.

– Прощаться? С кем прощаться?

– С теми, кто пока что остаётся здесь. Пошли.

Они тут же оказались возле Вадиминой квартиры. Дверь в квартиру была открыта настежь, у подъезда стояла пожарная машина. Внутри был полный переполох. Жена сидела на диване в гостиной, вся в чёрном и горько плакала. Рядом с ней сидела сноха, тоже в чёрном, и утешала её, как могла. Из спальни слышны были мужские голоса, там стояли молодые пожарники. Один из них говорил по телефону, объясняя кому-то, что ничего нельзя было сделать – покойный долго и тяжело болел и это вполне закономерная кончина. Вадим взглянул на кровать и увидел себя, т.е. своё тело. У изголовья стоял Толя, его единственный сын, и с горечью смотрел на измученное лицо отца.

Вадим подошёл к Олу и сказал:

– Накинь на меня что-то, хоть я и невидим для них, но мне самому неприятно, вот я взглянул на себя и...

Олу усмехнулся и сделал незаметное движение рукой. Вадим тут же оказался одетым в белый хитон. Он подошёл к сыну и несколько минут старался внушить ему мысль, что ничего страшного не произошло. Он говорил ему: я хочу чтобы ты знал, что мне лучше, чем раньше, я больше не страдаю, и это хорошо. Толя, ничего не слыша, продолжал смотреть на безжизненное тело отца, и редкие слёзы текли по его лицу.

Вадим вышел в гостиную и подошёл к дивану, на котором сидела заплаканная жена, а рядом с ней стояла Толина жена и утешала её, как могла. Вадим положил жене руки на голову и сказал:

– Не плачь, родная моя, не плачь. Посмотри на себя – до чего я измучил тебя своими стонами и нескончаемой бессонницей. Сейчас всё хорошо. Главное – ты помни: я всю жизнь любил тебя, только тебя, и единственное от чего я страдаю сейчас, это от мысли, что вот я оставил тебя одну и ничего не могу сделать для тебя. Прости меня, сто раз прости меня.

Вадиму показалось, что лицо жены вдруг изменилось, она подняла голову и глянула мужу прямо в глаза. Потом повернулась к невестке и сказала:

– Можешь, конечно, смеяться надо мной, но я только что видела Вадима, он стоял прямо здесь, держал руки на моей голове и прощался со мной.

Молодая женщина ничего не ответила на это, а ещё сильнее прижала свекровь к своей груди.

Пожарники вызвали скорую помощь, и она вскоре приехала. Начались хлопоты по выносу тела и отправки его в больницу. Олу сказал Вадиму, что им здесь больше делать нечего, и они очутились в воздухе на небольшой высоте, а потом помчались куда-то в неизвестность.

4. Возвращение.

Их окружала кромешная мгла, и Вадиму было невозможно понять, летят они, т.е. перемещаются в пространстве, или просто висят в темноте. Тела своего он не ощущал, впрочем говорить о теле можно было только условно. Его спутник исчез из вида, однако Вадим как-то чувствовал присутствие Олу.

– Долго это будет вот так? – спросил Вадим, обращаясь в пустоту. Посланец неба ответил неведомо откуда, что уже недолго. И в самом деле тьма понемногу стала редеть.

– Гляди-ка, – удивлённо заметил Вадим, – ты, оказывается изменился, мой дорогой Олу. Ты уже не манекен, как раньше, а вроде как бы луч света в тёмном царстве. – Олу ничего не ответил, а сказал только, что они скоро будут на месте. Потом добавил:

– Ты бы лучше на себя посмотрел.

Вадим так и сделал. И не увидел себя. То есть, таким, как он привык видеть себя. Ни рук, ни ног, – одно только сплошное неясное свечение, ореол какой-то.

И вот они прибыли. Вокруг суетились тысячи таких же ореолов, как он. Слышна была тихая органная музыка, а в самой середине, переливаясь всеми цветами видимого и не очень видимого спектра, возвышался не просто ореол, а Ореол с большой буквы.

– Добро пожаловать, сын мой, ты хотел меня видеть, потолковать со мной, вот он я – весь к твоим услугам. – Вадим услышал это не ушами, которых у него уже не было, а как-то иначе. И он понял: перед ним бог. Вернее было бы сказать, не перед ним бог, а он перед богом, он, маленький, невзрачный, перед огромным необъятным богом. И впервые в своей жизни Вадим, как ему показалось, громко возопил:

– Господи, грешен я, прости меня за неверие моё, за то, что всю жизнь...

– Знаю, знаю, знаю, – со смехом перебил его бог, – мне всё известно, я ведь не только вездесущий, я ещё и всезнающий, забыл ты, что ли?

– Нет, не забыл я, просто растерялся. Но с твоей помощью я скоро приду в себя.

– Считай, что ты уже пришёл в себя. Так о чём ты хотел поговорить со мной?

– Я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Спрашивай.

– Истинно ли ты тот самый бог, о котором говорится в библии?

– Истинно так.

– А я, дурак, сомневался, потому что в библии так много противоречий, и мне, впрочем не только мне, казалось, что библия написана людьми, причём разными, так что иногда левая рука не знала, что писала правая. Значит, ты и есть творец вселенной и всего живого, что есть на земле? Значит, ты прекрасно знаешь законы природы, ты же её сам создавал такою, какая она есть. Боже мой, как здорово! Тогда я сразу начну с вопросов о мироздании. Меня очень интересует, что такое вещество, энергия, пространство, время, тяготение, свет, электромагнитные колебания, действительно ли пространство-время изгибается и действительно ли в нём существуют так называемые червоточины, что позволяет двигаться быстрее света, и есть ли...

– Эй-эй-эй, уймись, – расхохотался бог, который был в довольно благодушном настроении, – я думал у тебя всего несколько вопросов, а ты их вон сколько высыпал сразу – целую уйму. Но я понимаю, что тебя интересует, и я тебе скажу вот что: я не могу тебе ответить ни на один из твоих вопросов.

– Как так, – удивился Вадим, – что значит, не можешь? Ведь ты – всемогущий! Ты же всё можешь!

– Ты не совсем понял, что я сказал. Я имел в виду, что не могу тебе ответить не потому, что не знаю ответов, а потому что тебе с твоим пока ещё недоразвитым, всё ещё земным разумом просто не понять того, что я знаю. Поживи здесь маленько, и тогда снова приди, и мы всё выясним.

– Понятно, – согласился Вадим, – но у меня есть и другие вопросы, ответы на которые сможет понять и земное создание.

– Это какие же такие вопросы? – спросил бог, и Вадиму показалось, что его благодушие как рукой сняло.

– Ну вот, например, такой вопрос: для чего ты создал человека?

– И ты этот вопрос задаёшь мне, богу? Да тебе любой священник скажет, что я создал человека для счастья. В России был такой писатель – Короленко, так у него прямо так и сказано: человек создан для счастья, как птица для полёта.

– Я слышал такие ответы, но они мне казались отступлением от заданного вопроса. Это всё равно, как если бы спросить у Эдисона, для чего он создал электрическую лампочку, а он бы в ответ сказал, что для того, чтобы этой самой лампочке было приятно светиться по ночам. Ведь это же ясно, как божий день, что Эдисон создал лампочку для своих личных интересов, чтобы ему и другим было светло в темноте, т.е. он меньше всего думал о благополучии лампочки, его интересовало только его личное благополучие. То же самое и здесь: для чего тебе лично нужны были люди? Что тебе в них? Почему ты не мог обойтись без них? Вот в чём сущность моего вопроса.

Господь нахмурился:

– Да ты, оказывается, не просто любознательная душа, как я полагал вначале, но и ещё страшный зануда! Причины, по которым я создал вас, людей, тебе так же не постичь, как и законы природы. В тебе ещё слишком много земного, чтобы понять всё это. Да и как ты можешь сравнивать человека с лампочкой? Или с чем угодно, даже с самым совершенным компьютером. Что же касается счастья людского, так это истинно так, как я говорю: я создал вас для вашего же счастья.

Теперь уже Вадим начал сердиться:

– Если это в самом деле так, то ты не добился своей цели. Более несчастного существа, чем человек, на земле нету! С одной стороны, ты их создал, дав им свободу выбора, делайте, мол, что хотите, с другой – не смейте трогать плодов с дерева познания добра и зла; с одной стороны, ты требуешь от них, чтобы очи были добродетельными, с другой – по твоей же милости они понятия не имеют, в чём же отличие добра от зла! С одной стороны, свобода выбора, с другой – рабы твоей прихоти, рабы божьи! Разве рабы – даже если и твои – могут быть счастливыми! Вот ты хочешь счастья для людей – а ты потрудился дать определение счастью, объяснить нам, что это такое – быть счастливыми?

Вадиму хотелось сказать ещё что-то, но бросив взгляд на гневный облик бога, потерял нить и замолчал, пытаясь вспомнить, о чём, бишь, шла речь. Господь беззвучно махал руками, и рой ангелов – или как ещё назвать их – витал вокруг него в надежде, что вот сейчас он заговорит и даст им чёткие указания, что делать. Наконец, бог воскликнул:

– Эй! Кто его привёл сюда? Олу? Найдите этого дурака, и пусть он немедленно отправится с ним назад туда, откуда взял его, пусть оставит его там – и дело с концом!

В ту же минуту всё небесное видение исчезло, и Вадим почувствовал, что его уносит что-то от этого места неведомо куда.

У людей часто случается так, что внезапно обрывается какой-нибудь спор, и тогда его участники продолжают прерванное занятие в уме. Вадим вспомнил, как впервые в Америке он сообразил, что говорит мысленно по-английски. Ему всё казалось, что думать на английском языке – совершенно бесплодное занятие. Но однажды, получив ни за что ни про что взбучку от своего менеджера, он по дороге домой как бы продолжал оправдываться перед ним и понял, что делает это по-английски. То же самое происходило с ним сейчас. Правда, не по-английски.

Хотя он давно уже летал в сплошной темноте, он мысленно всё ещё видел бога и продолжал сыпать ему свои упрёки.

Огород Даниэля Фрея Разве это помидоры?Мистер Дэн Фрей приехал в Америку из Италии. Он поселился в столице Калифорнии и был очень доволен. Всё время ходил и без конца охал и ахал.Ох; Сакраменто, ах, Сакраменто, почти что Италия, не правда ли, да и звучит Сакраменто, как Сорренто, а уж тепло здесь – Риму спрятаться надо!Вот так он восторгался, восторгался, пока ему не захотелось есть. Будучи истинным итальянецем, Дэн всё ел с помидорами. И тут восторги кончились.Это вот помидоры?! Святая Мадонна, ни вкуса, ни запаха.

Ему говорят, если хотите, дескать, помидоры со вкусом и запахом, то они есть, но за них надо платить больше.Мистер Фрей загорелся. Я понимаю, я понимаю, конечно, конечно, я готов уплатить лишний полтинник, если надо, где эти помидоры?До вот же они, видите, какие – один к одному. Пучком продаются. Как виноградные гроздья. Штук по шесть-семь помидоров на веточке.Дэн снова пришёл в восторг. Таких красавцев даже в Италии нет! Он взял один помидор и поднёс его к носу. Да, вот это запах! При таком запахе и вкус, надо полагать, такой же отменный. Мистер Фрей набрал себе быстро штук двадцать красненьких, как кровь, помидоров, и пошёл к кассе платить.И тут его восторг снова иссяк. Он не поверил ушам своим. Что?! Три доллара с половиной фунт?! Да я за такие деньги могу у себя дома весь Круглый Рынок купить! Да что там рынок? Целый помидорный колхоз можно купить, а не один фунт. Ишь, чего придумали!Конечно, как всякий итальянец, Дэн немного хватил черех край. Целый колхоз! В самом деле, ну откуда в Италии колхозы? Он пришёл домой без всяких помидоров и долго недовольно ворчал. Помидоры на ветке, помидоры на ветке... Очень мне нужны они на ветке. На тарелке вы мне нужны, а не на...Вдруг он остановился. Эта злополучная веточка навела его на мысль. Конечно! Зачем мне покупать у них помидоры втридорога, когда можно их выращивать самому?

За дело!Сказано – сделано. Мистер Фрей отправился в большой-пребольшой хозяйственный магазин Хоум-Дипо. Там он купил ппять помидорных рассад по 99 центов штука, один мешок земли за 3-95, пластмассовое корытоза 6-95 и пять проволочных стоек по 1-95 штука. Всего он уплатил 25 долларов и 60 центов.Дома он зашёл к мэнаджеру и спросил, можно ли ему выращивать на веранде что-нибудь. Смотря что, ответила Петти, мэнаджер. Помидоры, выдавил из себя Дэн, полный плохих предчувствий. Впрочем, за покупки свои он не тревожился. Их можно тотчас же отвезти в магазин и получить деньги назад. Он беспокоился за судьбу своих помидоров. А что, если нельзя? Но Петти его успокоила. Помидоры можно, марихуанну нельзя.Дэн установил корыто на веранде, высыпал в него весь мешок земли, вставил туда рассаду, над каждой из них укрепил круглые проволочные стоечки и перевязал их для вящей прочности нейлоновой ниткой. Получилось очень красиво.После этого он полил свою помидоровую ферму из шланга. И стал ждать.На рассаде было написано, что срок созревания помидоров – 60 дней. Очень хорошо, подумал мистер Фрей. Сейчас середина апреля, значит где-то в июне у нас будут свои помидорчики на веточках. И не за три пятьдесят фунт.Прошёл апрель, потом май, затем половина июня. Дэн поливал свои помидоры каждый день. Тоненькие низкие стебельки превратились в могучие кусты. Но помидоры не появлялись. Друзья сказали, что в почве, наверно, не хватает нужных элементов. У его помидоров – плохое питание.Их надо подкармливать.Мистер фрей рассердился на самого себя. Они мои дети. Им нужно есть так же, как мне. И он снова бросился в магазин., на этот раз за питанием для своих подопечных. Питание для растений продавалось в чудесных художественно оформленных пакетах по 31-95 за пакет. Это было уже чересчур. Настоящий грабёж. Грабёж среди бела дня. Такого нельзя допустить. Ведь всему есть предел. К тому же, откуда у меня такие деньги? Но что же делать? Ведь им наверняка нужно дополнительное питание. Надо что-то придумать. Ага! Нашел! Если им нужно особое питание – что ж. Они его получат. Но только не эту дорогую химию. Они получат рацион с моего стола. Я буду делиться с ними всем, чем могу.С этого дня он стал поливать помидоры растворами собственного изготовления. Он смешивал им в пищу всё, что оставалось после еды. Он давал им молоко, кефир, остатки супов, арбузный сок и даже пиво.И дело пошло на лад. Появились первые жёлтые цветы, затем круглые зелёные шарики, которые постепенно вырисовывались в помидоры. Они обещали быть такие же красивые, как в магазине за 3-50. Даже ещё красивее. Вся беда была только в том, что на каждом кусте их было всего две штуки. Уже июль прошёл, а их больше не становилось. 10 штук. Ровно.