Я вновь на Земле

* * *

 

Гляжу на пушкинские кудри,

И не осмыслю, не пойму:

С лицейских лет любовный кубок

Дарили женщины ему.

Одни ???????????

Другие с трепетом немым,

“Склонясь на долгие моленья”,

Украдкой страсть делили с ним.

Мужьям обманутым не спится,

А он лишь пуще их дразнил,

И длинный донжуанский список

Давно за сто перевалил.

 

Ему грехи мы не прощаем,

Мы просто их не замечаем,

Эпитет “бабник” не прирос

К нему, установилось как-то,

Что говорить о том всерьёз,

Считается потерей такта.

Я не могу осмыслить, как

Сумел наш величайший лирик,

Так много женщин осчастливив,

Не запятнать себя в веках.

* * *

 

В чужую жизнь, скользя походкой вкрадчивой,

Держа за пазухой блокнот и карандаш,

Вошёл ростовский… х-м-м… товарищ Харченко

И стал вести стихами репортаж.

И верный классовой политике,

Ничем не брезгуя в стихах,

Он строго двигался по линии,

Начерченной ему в верхах.

 

* * *

 

Послушайте сказку о вечном жиде.

Рожден был когда-то, незнамо где,

Неведомо кем и неведомо как

Еврей-долгожитель, босяк и чудак.

Неведомо из каких кровей

Какой-то еврей.

Он жил, подобно многим евреям,

Как было предписано им Моисеем:

Молиться, не красть, не убивать,

Трудиться, плодиться, но не блядовать.

А если случится, закон, кто забудет,

Пускай побожится, что больше не будет,

Пускай попостится, небрит и немыт,

И бог разберется, поймёт и простит.

Он шел не спеша из столетья в столетья,

Не зная, за что осуждённый к бессмертью.

Он шел не спеша через сотни границ,

Освобождённый от пошлин и виз,

Нередко что-то неся под рубахой,

Что пахло потом и контрабандой.

Он был невежа – этот семит,

Он часто не ведал, что творит,

Хотя заметить здесь не вредно,

Что вряд ли найдёте другого еврея,

Видавшего виды больше, чем он.

Уж тут абсолютный он был чемпион.

Пред ним виденьем неповторимым

Сверкали празднества древнего Рима.

Каждый из них чему-то служил –

Вечный город и Вечный жид.

Он трогал не раз миражные стены

Трижды разрушенного Карфагена.

Он был на зрелища очень везучий.

Он видел, как разъярённый Везувий

Помпеи в гневе сразил наповал

И мёртвых долго ещё добивал.

Он слышал вполне стадионный восторг

В стотысячном малоцензурном гуле,

Когда крестоносцы шли на Восток

У гроба Господня стоять в карауле.

….

 

Случай в пансионате

 

В пансионат стекались люди,

Чтоб отдохнуть в лесной тиши.

Здесь к их услугам – все услуги,

Всё, что угодно для души:

Билльярдная, библиотека,

Настольный теннис, домино,

Столовая, буфет, аптека,

Гулянье, танцы и кино.

В столовой, сделанной по моде,

Здесь кормят так, как будто тут

Не отдыхать собрались вроде,

А выполнить тяжёлый труд.

Здесь всё уютно, чисто, славно,

В порядке строгом всё вокруг.

И вот представьте, что недавно

Одно ЧП случилось вдруг.

Порядок стройный был разломан,

Как блюдце – вдребезги, в куски,

Когда заматерился злобно

Какой-то современный скиф.

Он был небрит и пьян, и слюни

Терялись в дебрях волосни.

Сидели, как-то сжавшись, люди:

Зачем, мол, связываться с ним.

Кругом встревоженные лица,

Кругом смущённые глаза.

И стал я по-немногу злиться,

Хотя мне этого нельзя.

Врачи мне запретили это,

Больное сердце у меня.

Но плюнул я на все запреты

И двинулся к пьянчуге я.

Его хотел я успокоить

И вывести тихонько вон,

Но тут он крикнул мне такое,

Что вмиг оставил я его.

Он крикнул мне: “Я весь изранен,

Тебя я защищал горбом.

А ты давай, мотай в Израиль,

Пока пускают вас добром”.

В столовой, сделанной по моде,

Все удивлялись, почему

Я не решился и ему,

Подонку, я не дал по морде.

А я помалкивал в ответ,

Такой воинственный недавно.

Как можно бить того, кто дал вам,

По сути, (хороший?) правильный совет?

 

                          1978 г.

                           Гор. Руза Московской области

                           Пансионат “Руза”

 

Поцелуй негра

 

Светлану я провёл до калитки,

В отпуск её отправляя на юг.

А у соседки, Серёгиной Лидки

В командировку уехал супруг.

Ночью мне сон приснился страшный.

Бог его знает, что это за сон.

Будто жену мою, то есть, Светлану

Негр губастый целует взасос…

Не знал я, что Лидка такая язва,

А то б я про сон этот ей ни гу-гу.

Она услыхала – и ну смеяться,

А я эти смехи терпеть не могу.

- Кончай, - говорю я ей, - глупая, это.

Сны – одна только мнимость и чушь.

И верят в них разве лишь те, кто с приветом,

А я тебя к ним относить не хочу.

А Лидка мне: - Ты-то, нашелся мне тоже!

Да знаешь ли, что означает твой сон?

Вот как народится у вас чернокожий,

Тогда поглядим, кто глуп, кто умён.

Но я ей спокойно, без всякой амбиции:

-       Давай, потолкуем с тобой по уму.

Давай, я тебе с партийной позиции

Пообъясняю, что к чему.

Вот, скажем, негр. Мы и негра полюбим,

Лишь бы хороший был человек.

А среди них есть такие люди!

Пушкин ведь самый доподлинный негр.

Ну, а вообще, я за Светку спокоен,

Мне супруга до гроба верна.

Только во сне и приснится такое,

Чтоб целовалась с кем-то она.

Лидка в ярость, уняться не может:

-       Да не с кем-то, ты, лысый зад,

А с настоящим-то чернокожим,

Это же бросится всем в глаза.

Ладно уж, если бы наши, южане,

Кто-нибудь из грузин, а это вот

Негры! Это же просто ужасно!

Это же всё же не наш народ!

Тут испугался я не на шутку,

Даже оглядываться стал.

Ей говорю: - Заткнись на минутку,

Как-бы кто-то не услыхал.

Но она понеслась-покатилась

И кричит мне прямо в лицо:

- Вот из-за вас, молчаливых типов,

И накопилось полно подлецов.

Лучшее всё отдаём чужеземцам.

Что, неправда? Скажешь, навет?

Помощь вьетнамцам, арабам, корейцам,

Русский с китайцем – братья навек!

Так погляди-ка, что теперь стало,

Мало с другими было возни?

Нам только негров ещё не хватало

Для поцелуев, прах их возьми!

Ну, разбудила во мне она зверя,

Я даже драться к ней полез.

Чтобы при мне такую ересь?

Я ж как-никак член КПСС!

Чтобы вот здесь, в самом сердце России,

Русская баба молола бы чушь,

Вроде какой-то заправской расистки!

Тут кто угодно лишился бы чувств.

Махом одним я свалил её на пол.

А она, знай, своё орёт,

Тогда я ловко, салфеточным кляпом

Забетонировал Лидкин рот.

Ну, связал ей руки и ноги.

В глазах у неё не слёзы, а кровь.

Жду, чтоб стало опять всё в норме,

Не ухожу, потому что - любовь.

После, уже совладавши с нервами,

Вынул я кляп, говорю ей: - Лидок,

Ежели Брежнев целуется с неграми,

Значит, и Светке можно разок.

Это у них там, в Нью-Йорках да Брайтонах,

Негров линчуют каждую ночь.

Мы же считаем их кровными братьями

И готовы во всём им помочь.

Эх, да была б моя, скажем, воля,

Всех я их к нам бы переселил,

Места у нас недостаточно, что ли?

Да весь мир заглотит одна Сибирь.

У Лидки кровь потекла из дёсен.

Вижу, надо бабе помочь,

Но она мне: - Мы зналися до се,

А теперь убирайся прочь.

Кончились с Лидкой у нас шуры-муры,

С Светкой я счастлив, теперь я отец.

Мальчонка наш весь в меня, белокурый,

Да не в меня губастый, подлец.

 

*  *  *

 

В Америке кто год, кто два

Пришельцы с тридевятземелья.

И всё нам здесь полынь-трава,

Как на чужом пиру похмелье.

 

*  *  *

 

Я был евреем сорок девять лет,

И, ежели по совести признаться,

Я с завистью глядел частенько вслед

Сынам других – больших и малых наций.

 

Я не силач, не мастер по дзю-до,

И этот факт спас многих от увечий,

Я б стал физически калечить их за то,

Что я душой был ими искалечен.

За то, что я “в Ташкенте воевал”,

За то, что я “работал в магазине”,

За то, что “Иуда” я, “Христа распял”,

Что я не так, как надо, керосиню,

За то, что Мойша я, а по отцу –

Абрамович, что я Давида правнук,

Что я “на пасху делаю мацу

На крови ребятишек православных”,

За то, что “Горького я отравил”,

За то, что веру потерял я в завтра,

За то, что я “космополитом был”,

Потом за то, что “не был космонавтом”.

За то, что “Гитлер мало вас сжигал”,

За то, что “мы сюда вас не просили”,

За то, что я в Биробиджан попал,

За выкрик “Бей жидов – спасай Россию”.

За то, что я “француз, картавый рот”,

За то, что я “пархатый, горбоносый”,

За то, что есть еврейский анекдот,

И нет никак еврейского вопроса.

За то, что в институт я не попал,

Хотя прошли известные Алеши,

За то, что имя я, как мог, менял,

За штамп: “хоть он еврей, но он хороший”.

 

Но я не дрался, горл чужих не грыз,

Я лишь мечтал о невозможном с грустью:

О, если б был я чукча иль киргиз,

Грузин, эстонец или лучше – русский.

 

Евреем быть повсюду тяжело,

Тем более там, где у власти - бляди.

Когда глотаешь ненависть и ложь, -

То ненависть – твоё противоядье.

Мне лили оскорбления в лицо,

Порой случалось кое-что похлеще.

Встречал я много разных подлецов

И посреди мужчин, и среди женщин.

И даже дети с ними заодно.

Вот на площадке девочки играют

И, как таёжный гнус, в моё окно

Считалки раскалённые влетают:

“Сколько время?

Два еврея.

Третий – жид,

По веревочке бежит”.

И я, как грешник карами

Замучен наповал:

Когда, какой Макаренко

Им это излагал?

И чтоб я был спокоен,

Твердили иногда:

Ну, что это такое –

Сердиться за “жида”?

Жид – будет долго жить,

А еврей умрёт скорей.

Качают головой, недоумея,

За что всегда обижены евреи.

Но сквозь невинный детский этот бред

Иные проступают звуки:

Идут убийцы, сбоку пистолет,

И стонут жертвы, воздевая руки…

Я был евреем сорок девять лет,

И, если вам по совести признаться,

Я с завистью глядел частенько вслед

Сынам других – советских, братских наций.

 

Роняло время слёзы дней из глаз.

Мы в новом свете ныне оказались.

Пришла пора – моя мечта сбылась –

Теперь в других я вызываю зависть.

Теперь иной мечтою дорожу.

И, слава Богу, мне никто не страшен,

Because a I am not any more a Jew,

Because from now on I am a Russian.

 

Прощай, Джоинт!

 

Со смешанным чувством удовольствия и горечи

Я начну завтра складывать свои вещи.

Моё время кончилось, и я сегодня

Хотел бы в стихах высказаться.

Мы приехали в Рим не за сокровищами,

Не за наслажденьями, не для удовольствий, -

Мы искали защиты, русские евреи,

Которым в жизни ТАМ нечего было терять.

Мы начали здесь новую жизнь,

Нашли сочувствие и помощь,

Со временем получили одобрение,

Но очень скоро должны покинуть Рим.

Да, жизнь есть жизнь. И мы опять

Должны совершить прыжок в неизвестное.

И что нас встретит там на деле –

Мы можем только гадать, не более.

Но как бы мало мы ни жили здесь,

Я никогда не забуду наше пребывание в Риме.

Уезжая в неизвестный дом,

Я вечно буду помнить Вечный город.

Я думаю, я часто буду вспоминать

Всех моих друзей, моих всех шефов,

Эти тихие, тёплые и счастливые дни,

Что так похожи на Римские каникулы.

Я благодарю вас всех, это просто мой взгляд,

Да здравствуют друзья, да здравствует Джойнт!

Из дальних стран, из отдалённых берегов

Всем счастья желает (?).

 

 

**  Я не уверена, что это стихи Хайлиса. Вроде похоже и на стихи Суриша, но помещаю сюда, потому что написаны рукою Хайлиса, дата не проставлена. Суриш обычно ставил даты – Л.Х.