Я вновь на Земле

 

Посланец Неба.

1. Сон.

 

Неизлечимо больной человек лежал на кровати и смотрел на дерево, видневшееся в окне. Было примерно около семи утра. Боль не унималась ни на секунду, он не мог спать и с чувством тяжёлой грусти продолжал глядеть в окно, сдерживая стон, чтобы не разбудить жену.

Когда-то, много-много лет назад, ещё в той, доэмиграционной жизни, он попал в больницу с двухсторонним воспалением лёгких, лежал в общей палате вместе с пятью другими больными. Удивительно, но факт: количество мест в палате и её номер полностью совпадали. Палата была номер шесть и в ней было шесть коек. Не успев лечь, он тут же сочинил эпиграммку и прочитал её вслух:

Не по блату,

Не за плату,

Просто так

Сочли за честь

Поместить меня

В палату

Номер шесть.

Стихи успеха не имели. Никто из его новых соседей по палате не читал рассказ Чехова “Палата номер шесть” и не понял юмора. Вообще эти пятеро больных были очень похожи друг на друга. Они на один и тот же манер ели, спали и вызывали сестру по надобности. И ещё одно. Они все храпели, и если бы храп позволительно было делить на категории, как, скажем, шахматы, то четверо из них тянули бы минимум на первый разряд. Зато пятый! О, этот заслуживал звания международного мастера, даже гроссмейстера. Это был асс! Он-то и послужил причиной появления новых стихов:

Лежу я в больнице, прикованный к койке.

Мне днём – ничего себе: тихо, спокойно.

А ночь лишь наступит – увы и ахти мне!

В соседи храпун мне достался активный.

Всю ночь напролёт он храпит неустанно,

Подобно глушителям западных станций.

И свист, и шипенье в пространство несутся.

Не сплю я, считай, уже пятые сутки.

И что мне придумать, что делать, не знаю,

Но видимо в ящик сыграю без сна я.

Элениум в рот, димидрол в ягодицу.

Я пробовал всё – ничего не годится.

Снотворного б что ли покрепче мне дали,

Пускай даже будет цианистый калий,

Я всё это выпью охотно и храбро,

Чтоб только не слышать всесильного храпа.

Стихи эти понравились ещё меньше первых, а гроссмейстер явно насторожился, спросив, полный подозрения:

– Ты что – западные станции слушаешь?

После этого он им стихов больше не читал и позже понравился им только тем, что отдавал им излишки валерианки, которую они пили вместо водки...

Да, было и быльём поросло. Тогда я просто шутил, когда говорил: прикованный к койке, а теперь, а теперь – какие уж шутки. Теперь уж точно прикован, да, прикован, как следует. Ни рукой пошевелить, ни ногой двинуть. Единственное, что я ещё в состоянии делать – это думать. Шевелить мозгами, так сказать, мыслить. И то хлеб. Пока я мыслю, я существую. Итак, пошевели мозгами, уважаемый мыслитель, и признайся в том, что ты полностью понимаешь ситуацию, что ты доживаешь последние дни, может быть, минуты. Ну, а потом? Что же потом-то? Теперь я хоть мыслить могу. Процесс мышления есть следствие работы головного мозга. Но когда я умру, то не только руки-ноги, но и мозг не сможет шевелиться.

Он попытался вспомнить, кто из великих мыслителей прошлого сказал: я мыслю, следовательно я существую. Но не смог. Кажется, Декарт. Впрочем, это неважно, вернее, не это важно. Важно то, что из этого утверждения следует другое: нельзя мыслить, не существуя. Ликвидируя возможность существования, смерть, тем самым, ликвидирует возможность мыслить. И это-то вот и есть самое ужасное в смерти. Или здесь что-то не так? Стало трудно думать, мысли путались, и единственное, что он всё ещё ясно понимал – это то, что дело подходит к концу.

Усталый, он закрыл глаза и вдруг, к своему изумлению, увидел себя на улице возле автобусной остановки. На первом этапе болезни он любил сидеть здесь на скамейке, которая днём чаще всего пустовала. В Америке автобусы не очень-то популярны, кроме разве часов пик.

Он сел и оглянулся. Ах, как приятно здесь. Вот уже и солнце всходит, скоро люди на работу будут собираться. Сейчас они начнут подходить сюда. По утрам на остановке всегда людно. Давненько я здесь не сидел. Он задумался. Постой-постой, я же ведь только что лежал дома и думал о... Как же я здесь-то очутился? И, главное, ни боли, ни усталости. Не иначе, как я заснул, и мне всё это снится. Значит, я всё-таки заснул. Укатали Сивку крутые горки-то. Зато какой сон! Смотри, я могу идти, шагать полным ходом, вдыхать всей грудью, и главное – никакой боли. Ну и что что сон? Пусть будет сон! Как это пелось в той оппереточной арии: Пусть это был только сон, но како-о-о-й дивный со-о-о-н! Таа-таа-ра-та-та-та-та, таа-та-раа-та...Такой вот сон в тысячу раз лучше той яви, к которой я прикован в последнее время. Да я готов пожелать моим самым лучшим друзьям, чтобы им снились такие сны! Ему вдруг захотелось вспомнить одно четверостишие, которое он когда-то вычитал, но опять, как в случае с Декартом, ему никак не удавалось припомнить, у кого он вычитал эти стихи, у Короленко или Горького. Он улыбнулся. Господи, да я что – экзамены что ли сдаю? Какая разница – где, главное, что стихи эти уж очень по делу. И он, сперва оглянувшись и убедившись, что вокруг никого нет, стал громко декламировать:

Господа, если к Правде Святой

Мир дороги найти не сумеет, –

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

Да, сон – это здорово. Особенно в моём положении. Особенно, когда всё это снится так ясно, словно это самая настоящая явь. Он услышал мужские голоса за спиной и оглянулся. Там стояли мексиканцы, которые по утрам стригли траву на лужайке. Запахло свежескошенным сеном, это был его самый любимый запах. Он всегда покупал себе шампунь для волос с таким запахом. Да, давненько мне уже ничего не снилось такого, чтобы похоже было на реальность, а это – ну, самая настоящая явь. Неужели это не сон? Но тогда как же я в самом деле смог встать и прийти сюда? Да и не помню, чтобы я встал с кровати, вышел из дому и прошёлся сюда, нет – я словно бы вот так рраз! и перенёсся прямо с койки на эту скамью.

Так что же это всё-таки: сон или не сон? Решить эту задачку не составляло для него особого труда. В молодые годы он всегда знал, видит ли он себя во сне или нет. Его излюбленным способом проверки было встать и полететь. Он встал со скамьи, поднял руки вверх, как супермен, и слегка подпрыгнул. И нисколько не удивился, когда увидел, что летит. Он осматривал улицы и парк с высоты птичьего полёта, парил над рекой, прислушиваясь к звукам утреннего города. Вдруг он услышал вой сирены и увидел пожарную машину, мчавшуюся к жилищному комплексу, где он жил, и подумал: интересно, к кому это?

Другим способом проверить, сон это или нет, было опуститься под воду. Сколько раз он так делал раньше? Сколько раз во сне он нырял глубоко-глубоко в море или озеро и плавал там среди рыб и других обитателей глубин и ни разу не всплывал, чтобы набрать воздуху в лёгкие, потому что во сне ему этого не нужно было. Не откладывая дальше в долгий ящик, он тут же со всего размаха бросился с высоты в речку и снова убедился, что это сон. Никаких сомнений. Он проплыл под водой не меньше трёх миль: нырнул в реку в районе улицы Ватт, а вынырнул около Хау авеню. И вдруг, словно по щучьему велению и нисколечко не удивившись, увидел себя снова на скамейке, где он только что сидел до этого. Удостоверившись, что это сон, он стал тихо радоваться привалившему счастью.