Создать нравственный оплот

Я напомнил об ответственности перед историей, которую он несет персонально за то, что происходит, говорил об ущербе для нашей репутации на международной арене, о проблемах, с которыми столкнется Румыния на мирных конференциях, когда мы предстанем перед глазами цивилизованного мира. Я не жалел аргументов, стремясь обосновать ненормальность предстоящего шага. Говорил о культуре и человечности, традиционной румынской доброте, говорил о варварстве, жестокости, преступлениях и позоре. Взывал к памяти наших предков, которые с презрением относились к жестокости и расизму. Я сказал буквально: «Господин губернатор, Французская революция, которая дала человечеству права и свободы, лишила жизни приблизительно 11 800 жертв, а вы находитесь в шаге от того, чтобы отправить 50 тысяч людей на смерть». Указывая на генерала Топора и полковника Петреску, я сказал: «Эти господа вместе с Драгомиром Никулеску умоют руки после того, что они совершат в Буковине. А вы останетесь губернатором и будете отвечать за это лично. Вы не имеете права ставить под угрозу жизнь даже одного человека. В качестве кого вы бы хотели войти в историю? Наряду с Робеспьером? Я, по крайней мере, не хочу покрывать позором свое имя. (Я говорил возбужденно и дрожал от волнения.) У вас еще есть время. Поговорите с маршалом и попросите отложить эти меры хотя бы до весны». (В 1945 году генерал Калотеску был приговорен к расстрелу, замененному пожизненным заключением, так что Попович действительно давал ему шанс на спасение в этот момент. – М. Х.)

Меня слушали молча и неподвижно. Некоторое время длилась глубокая пауза, после чего губернатор произнес: «Господин Попович, господа, меня мучают те же опасения, тем не менее эти люди здесь для надзора за выполнением приказа. Я также думаю и об этом». Тут его прервал полковник Петреску: «Господин мэр, кто будет писать историю – еврейские негодяи? Я приехал для того, чтобы выполоть сорняки из огорода, вы хотите мне воспрепятствовать?» Я ответил резко: «Господин полковник, я сам буду полоть мой огород. О том, что происходит, будут писать не евреи, история не принадлежит им – об этом будут писать историки всего мира».

В этой напряженной атмосфере в комнату вошел генерал Василе Ионеску. Он был печален, сломлен, с потемневшим лицом. Сразу обратился к губернатору: «Не делайте этого, господин губернатор. То, что мы собираемся сделать, – грех, большой грех. Лучше бы я не приезжал в Буковину, чтобы не быть свидетелем такой жестокости». Губернатор заколебался и взял время для раздумий. Мы вышли от него вместе с Ионеску. Когда мы спускались по лестнице, он сказал: «Я категорически отказался и требовал предоставить письменное распоряжение, но они отказались выдать его. То есть у них нет письменных инструкций. Они говорят, что приказы об операциях такого рода бывают только устными, чтобы потом не оставалось никаких доказательств. Траян, давай попробуем уговорить губернатора не делать этой пакости. Так мы сохраним чистую совесть. Я сам поговорю с ним после обеда, надеюсь, он изменит своё решение».

Я направился в ратушу. Там, в приёмной моего кабинета, была группа представителей еврейства. Они ждали чудесного слова, вести о спасении. Город лихорадило. Я не мог сказать им ничего.

Двенадцатого октября меня пригласили к губернатору на совещание всех высших чиновников. Присутст­вовали руководители разных департаментов, председатель апелляционного суда, генеральный прокурор, военный комендант, руководитель сигуранцы, префекты районов, делегаты генерального штаба, руководитель военного кабинета и мэр. Все мы были проинформированы генерал-губернатором о решении депортировать евреев. Губернатор захотел узнать наши мысли и предложения. Председатель апелляционного суда и генеральный прокурор попросили снять этот вопрос с обсуждения, обосновав тем, что они не уполномочены принимать участие в подобных конференциях, и было бы справедливо освободить их от участия в административных мероприятиях правительства. Надо отдать должное нашему правосудию: во всех делах, касавшихся евреев, юристы не принимали участия ни прямо, ни опосредованно. Они стояли вне страстей, которые бурлили в этой ситуации. Судебные процедуры по делам евреев происходили так же, как относительно представителей других народов. Наша юстиция не преследовала евреев – наоборот, проявляла сдержанность в во-просах применения расовых законов.

Не так важно, кто из присутствующих поддержал депортацию, а кто – нет. Но надо отметить факт, что никто не взял на себя смелости высказаться против действий, имевших такие трагические по-следствия для истории нашего народа. Лишь я один выступил с обсуждением еврейской проблемы в свете сложившейся ситуации. И сказал, что мы, маленький народ, не должны поддаваться расовой ненависти, указал на то, что евреи сделали достойный вклад в развитие экономики страны, в ее культуру и заявил протест от себя, как мэра, против этого акта. Требовал милости для тех, кто был крещен в церкви, указывая, что мы не должны хоронить миссионерский дух, который является краеугольным камнем христианства, требовал защиты высокообразованных евреев, а также людей искусства. Требовал пересмотра для пенсионеров, офицеров, ветеранов. Требовал сделать исключение для врачей, инженеров, архитекторов и т. п.