Нефтепром Андижан

От недоедания в колхозе страдали многие, в особенности мужчины. За зиму от голода умерло несколько десятков эвакуированных. В основном это были одинокие люди, чаще всего представители интеллигенции, которые не сумели приспособиться к тяжелым условиям чужбины. На голодные  муки эвакуированных местное население и начальство колхоза внимания не обращали. Впоследствии оказалось, что кое-кто на этом даже нажился. Какая наглядная разница между отношением к чужой беде в Старощербиновке и в "Кызыл Октябре"! Особенно запомнились мне двое пожилых мужчин, прибывших сюда из Белоруссии. По специальности они были агрономами, но в их квалифицированном труде в этом среднеазиатском колхозе никто не нуждался. Они были коммунистами и не могли поменять место трудоустройства: в райкоме их не хотели снять с учета. В колхозе агрономов эксплуатировали больше других, поручая тяжелую физическую работу при голодном пайке. Партийные собрания велись на узбекском языке, и они многое не понимали. Их игнорировали и после собраний, когда местные коммунисты шли в чайхану, а голодные товарищи по партии возвращались в свой темный и холодный уголок. Агрономы не выдержали. Сначала умер один, а через две недели второй. Товарищей по партии это не тронуло, они даже не обратили внимания на случившееся.

И это был не единственный случай голодной смерти в нашем колхозе: несколько десятков людей во цвете лет умерло от голода, и лишь самым расторопным удалось спастись и буквально сбежать от "гостеприимных" хозяев. Знаменитый лозунг о дружбе и братстве народов в условиях этого кишлака звучал как насмешка.

Мой отец плохо переносил хронический голод. У него стали пухнуть ноги и лицо, он обессилел, и маме с трудом удалось поместить его в больницу райцентра. 3атем она добилась через районо перевода папы в школу поселка нефтяников, располагавшегося в этом же районе, да и сама получила там работу учительницы немецкого языка.

Без всякого сожаления покидали мы "Кызыл Октябрь". Не вырвись мы оттуда, нас, несомненно, ждала бы мучительная смерть.

В поселке нефтяников в домах барачного типа жили эвакуированные специалисты разных национальностей. Особенно много было нефтяников из Баку (армян и азербайджанцев). Люди жили здесь дружно, и это сразу бросалось в глаза. Мы поверили, что в такой обстановке нам удастся перенести связанные с войной трудности.

Нам предоставили временную жилплощадь – половину комнаты с двумя государственными панцирными койками. Комната тридцати квадратных метров была разгорожена импровизированной ширмой из натянутых старых простыней. На второй половине жили работницы нефтепрома – мать и дочь. У каждой семьи была своя электрическая лампочка. На улице вдоль барака стояли плиты, на которых можно было кашеварить круглосуточно: природный газ подавался к ним бесплатно. Там же располагались колонки с холодной водопроводной водой.

Мы получили хлебные карточки – по 600 граммов хлеба ежедневно работающим родителям и 300 граммов на меня, иждивенца. Угроза голода отпала. Кругом – русская речь, человеческое, сочувственное отношение друг к другу. Как будто мы попали в другой мир и начали новую жизнь! В таких условиях трудности военного времени переносились легче.          .

С промыслов некоторые жители приносили ведра соленой воды. На бесплатном природном газе воду выпаривали, и в каждом ведре оставалось около килограмма коричневой или сероватой соли. Эту дефицитную соль можно было поменять на базаре на продукты питания. Правда, мои родители этим не занимались.

Через месяц мы наслаждались отдельной комнатой в 12 кв. метров с небольшим коридорчиком, в котором родители установили примитивный умывальник и разные хозяйственные приспособления.

Итак, на семью мы ежедневно получали полтора килограмма хлеба, да к тому же в школе повариха тетя Лена из Мордовии подкармливала учеников. Каждому была положена бесплатно тарелка затирухи – жидкого супа из муки. Когда в школе отсутствовало больше учеников, учителям тоже наливали затируху. Мне тетя Лена симпатизировала и иногда наливала больше, чем другим. В таких условиях и при таком питании сытым никогда себя не чувствуешь, но с голоду умереть уже нельзя.